О бактериях обычно говорят, как о чём-то неодушевлённом. Вирус и вовсе кажется механизмом.
Первая жизнь -- одноклеточная. А нынешние многоклеточные организмы -- это конгломерат отдельных клеток, которые уже потеряли способность быть самостоятельными. Никто не печалится смертью клетки. Чтобы восполнить потерю, соседняя клетка может разделиться, и все счастливы.
То же, что и этнос или государство. Частицы обязательно делятся на касты, как внутренние органы, и касты -- а не люди -- действительно функциональны. Так же, как существование клетки подразумевает работу калий-натриевого насоса, существование разных видов белков, адекватный ход репликации.
Только на субклеточном уровне получается понять какие-то механизмы. И эти механизмы мы уже не считаем живыми, мы считаем их частью жизни. Но и клетка часто не кажется живой, её смысл -- быть составной частью. Почему тогда мы воспринимаем отдельно человека?
Есть ли свои решения. Своя судьба. Своя боль. Или это -- выпадение из биосферы, ноосферы, Брахмана, ошибка в сердце: признавать боль.
У Льва Толстого мужики тащили бревно. Ни один не мог поднять этот груз, и никто не руководил ими. Бревно несло себя с помощью мужиков, их вклады были равны.
Есть ли источник решений что-то помимо спеси. Не пробуждается ли в этом мрачное, уродливое, как фрейдовская душа, как ньютон-лейбницская монада.
Правдиво ли католическое мнение о кресте, который самому нести, или это то же, что, вырвавшись из связки, одному хвататься за другое бревно, ибо-де оно формы иной, больше подходящей; или то же, что и, бросив других бурлаков, побежать тянуть следующую ладью в одиночку.
Герой кажется мне выражением общественной нужды. Страдание -- следствием индивидуальной глупости.
