Этюд №8. «Ода жалости».
Длительно плавно.
Посвящается Тебе,
И той, чьё имя никогда не узнаю.
Я пишу это не для того, чтобы апеллировать к твоей жалости и не ожидая людского снисхождения, они не нужны мне, не знаю даже, прочтёт ли мои неровные строки хоть кто-нибудь, кроме самого автора. Я не хочу ни с кем делиться, хочу только разобраться в себе, понять себя сам, что было, что произошло со мной и что я теперь есть.
Мне тридцать четыре года, и последние семь из них я – банковский клерк. Ко мне приходят люди с восковыми лицами, и от звонка до звонка я говорю с ними предельно вежливо, а после, вечером, иду в бар за углом, где меня знает каждая собака. Дома ждут жена и двое маленьких, но я расскажу о них после, а сперва то, что теперь волнует меня всего больше, что заставило меня впервые за много лет сесть за перо.
В последние годы друзья и коллеги, едва подвыпив, с сожалеющим взглядом говорят мне, что я измельчал, сузил свои границы, встал в стойло, я не такой, как прежде, – и у меня не хватает энтузиазма и упорства спорить с ними, я молча курю или прячу губы за пивную кружку, проглатывая спокойно чужие откровения о моей низости. Ни амбиция, ни гордость не воспрянут во мне, не скажут во мне слова против; поняв это, я начинаю бояться. Об этом говорят и застой в карьере, недавно столь стремительной и подающей надежды, и угрюмая жена.
Порой что-то заставляет меня вспомнить прошлое, запах черёмухи, шорох палой листвы, чистоту зимнего неба с падающими звёздами, и тот пламень, что говорил мне: вперёд, и я шёл сквозь препятствия, даже если нужно было сделать шаг. Я не оставляю надежду найти вновь этот пламень во мне, где-то в далёких, запрятанных и позабытых уголках души, пламень, выжегший меня изнутри, оставив кружить тучи жирного серого пепла. Разогнать их, осознав их, проникнуть их насквозь лучиком света, и понять, что я способен. Ведь если я угас, стал шайбой, колёсиком, машинкой, откуда – надежда?
Всё началось шесть лет назад, я был молод и кристально трезв, – каждый день. Есть люди, созданные для одиночества, но вытянутые в общество насильно, желающие скитаться, но привязанные к другим со всей жестокостью любовью, общностью или обязательством; я не такой, напротив, я скитаюсь один, мечтая быть среди людей, тоскуя о них, но почему-то не умея быть с ними рядом. Под руку со мной по жизни – одиночество, как тогда, так и теперь, пусть я и женат; но одинаково – со мной против воли.
Она встретилась мне случайно. Мы шли по мостовой друг другу навстречу, я – в праздном шатании выходного дня, она – надо же, я так и не спросил у неё, – наверное, тоже. Мы встретились взглядами и не смогли оторваться. Среди ужасающей скуки блестящих жизненных перспектив, сверкающих зеркальных зданий, белых грив черёмухи – тёплый взгляд её чёрных глаз, аккуратная улыбка (я заметил её боковым зрением); мы смотрели друг на друга, мы становились всё ближе, с каждым мигом, с каждой секундой, и вот остаётся лишь шаг, я уже в ауре её белого платья, её можно коснуться, протянув руку, ещё немного и…
И мы прошли мимо, улыбаясь, но даже не оборачиваясь. День, цветы, запах, зеркала домов. В обе стороны шли люди, я был среди них: какие у них чужие, серые лица! Зашитые в коконы, шевелящиеся в них, выглядывающие через серую слизь наружу, не имеющие со мной ничего общего. Каждый мой шаг был всё тише, медленнее и тяжелее, будто в стопы лили свинец, будто асфальт плавился подо мной, превращаясь в каменное болото. Я помню, шагов было ровно двадцать, двадцать шагов в толпе, во тьме после света, в вязком тумане воздуха; думая, что я всё же произвёл их, что мне хватило сил, сложно не чувствовать себя героем. На двадцатом меня захлестнул страх и я не смог больше идти; меня трясло от ужаса. Остановившись на несколько секунд во внутренней борьбе, я развернулся и побежал за ней, боясь пройти мимо единственного своего человека на свете. Мы успели разойтись метров на сто среди людской массы, мне казалось, это космические пространства меж звёзд, но я чувствовал её запах, я видел, как она светится, её невозможно было не найти, не учуять.
Так мы стали знакомы, и я любил её без памяти.
Любил, да и люблю: пригодно ли к смерти такое чувство? Но что-то сразу пошло не так; я не обратил тогда внимания, хотя теперь ощущаю с ясностью. Мы познакомились, стали встречаться, и скоро – стали близки. Её звали Верой, она была на четыре года меня младше, но с ней я не чувствовал ни разницу в возрасте, ни разницу в образовании. Год спустя мы обвенчались. На свадьбе с моей стороны присутствовали друзья и коллеги, весь тот сброд, что улыбается мне и сегодня; с её – только отец и мать. Я тогда впервые увидел её родителей, жителей далёкой союзной республики. Они держались отстранённо и молчаливо, отец с желтоватыми глазками и тяжёлыми красными щеками, похожими на прямоугольные листы старой бронзы, и мать, худая женщина в платье с длинными рукавами, закрывающими кисти, и с глухим воротом. Вера словно боялась их, но я ничему не придавал должного значения, влюблённый до слепоты в печальную черноту её глаз. Глупая, непростительная ошибка!
Через четыре месяца мать Веры повесилась, не выдержав побоев и унижений, что учинял над ней муж-алкоголик, и Вера обезумела от горя, в себе видя всю вину за её смерть. Те дни мне кажутся одной долгой ночью, словно я заснул, и за ночь случились все страхи, и я не мог им помешать, только безропотно наблюдая; а проснувшись – обнаружил всё свершившимся.
Я успокаивал Веру, как мог. Ласкал её, прижимал к груди, окружил вниманием и заботой, тёплым шёпотом и нежным пожатием рук, но не смог спасти. Господи, могло ли быть по-другому, могли ли кончиться дни темноты? Что же я сделал неправильно, что можно было сделать иначе?..
Спустя неделю после похорон, вернувшись домой с работы, я застал Веру уже мёртвой. Она отправилась за мамой, вскрыла себе вены, лёжа в ванне с горячей водой. Бритвой она полосовала себе запястья, но лезвие упиралось в жилы и связки; тогда она распорола себе руки вдоль, от локтя до кисти. Она лежала в воде, непрозрачной от крови, она, моя, моя Вера, а я стоял в дверном проёме и выл от бессилия, боли и любви, я бил головой о косяки в отчаянии, а потом бросился к ней, целовать её застывшие губы, ласкать в воде её грудь, горячую, нежную грудь с мёртвым куском мяса вместо сердца.
Как не странно, я легко перенёс её похороны. После тяжёлой сцены над трупом в ванной не было ни слёз, ни осознанной печали. Когда Вера лежала в гробу, я смотрел и не узнавал её, она осунулась, пожелтела, она пахла мятой, это не она. Даже видя её имя на могильной плите, я не верил в её смерть. Я ходил на работу, был успешен и ясен рассудком, как прежде. Беспокойство друзей, их светлую заботу о моей душе и их стремление заполнить всё моё свободное время я принимал со снисходительной благодарностью, как досадное, но в общем милое неудобство. И все прониклись моим спокойствием. Затишье перед бурей.
Это не было ни похотью, ни томлением плоти, нет. Я видел в ней не сексуальность или женственность, я видел в ней Веру, а то, что она оказалась проституткой – чистое недоразумение. Я узнал её взгляд. Её невесомую походку. Её волосы, столь любимые мной каштановые пряди, ложащиеся на плечи. Её пряный запах; девушка почти всегда пахнет пряностями, но пряностями очень разными. Я узнал её, я заплатил ей за ночь и привёл её в дом, и всё шло хорошо, всё могло бы закончиться и быть хорошо, если бы не было – слишком хорошо, и тогда я не выдержал. Когда она заулыбалась от удовольствия, я увидел, что во рту и в ноздрях у неё – серая слизь. Она улыбалась сквозь её мутную поверхность. Я бросил ей в лицо тряпки, попавшие под руку, надеясь прикрыть уродство, наслаждаться одной красотой и насладиться ею, но шлюха превратилась в дешёвую куклу, нелепо собранную из мусора, она разваливалась от собственных движений, покрытая морщинами и маслянистым потом. Я едва сдерживал дурноту, в глазах потемнело, я пошатнулся и осел вниз; меня вырвало от отвращения.
Я проснулся голый среди рвоты и срама. Шлюхи уже не было. Пока был без сознания, она ограбила мой дом и ушла. И только тогда дух обрушился.
В тридцать лет я стал похож на мертвеца. Я стал тихим и замкнутым, ничего не просил и ничего не хотел, делал, что от меня спрашивали, если хватало сил, а в остальное время – молчал, теряясь в прошлом. Я не понимал, как я мог согласиться на эту подмену, это несоответствие, обман, и мне было непонятно, почему я не обманулся, ведь как хотел я – быть обманутым. Я заболел старческими болезнями, для которых нет физиологического объяснения. Продолжая жить той же жизнью, я распадался и сыпался. Начались внезапные проблемы со зрением – катаракта, пришлось пойти на операцию. Моё лицо, мои руки пожелтели и высохли, стали дряблыми, ветхими, и царапины от бритья не заживали неделями, – тогда я перестал бриться. Волосы в бороде оказались седыми.
Скоро из-за проблем со здоровьем я слёг в больницу. Врачи разводили руками и говорили, я не жилец, так как мне не хочется жить. Мне было неинтересно их мнение, мне ничто не было интересно. Друзья, входя в мою палату, всегда снимали головные уборы, делали скорбные лица и говорили, что я поправлюсь и что они очень меня ждут. Я даже не отворачивался от них к стене на своей койке, я и так их не видел, они были до отвращения скучны мне, я знал каждый их жест, каждый вздох, каждое слово.
Вернул интерес к жизни мне тот, о ком я не слышал с детства – двоюродный брат. Он прислал мне посылку, – по крайней мере, так мне сказали, принеся в палату флейту и самоучитель по игре на ней, тонкую книжечку, объясняющую азы нотной грамоты. Оставшись один, я долго держал флейту в руках, рассматривая её с разных сторон, ощупывая, изучая. Потом оглянулся, никто ли не слышит, и стал тихонько играть.
Здоровье выправилось на удивление быстро, и скоро меня выписали; жизнь пошла, как и прежде, только добавилось молчания. Идут годы, и больше во мне ничего не меняется. Кажется, я застыл в пустоте и вырваться – невозможно, пустота уже пустила корни, проникла меня насквозь, стала мною, смешавшись с пеплом, заменив в нём лучи света. Я снова женат, у меня двойня, годовалые ребята. Второй брак случился не по любви, а скорее от безразличия: будучи одинокими взрослыми людьми, мы договорились жить вместе и поставили штампы в паспортах без церемонии; сотрудничество, социальная ячейка, семья.
Это напоминает мне смерть. Возможно, таков ад: не быть среди бесов и грешников, не гореть в огне и не мёрзнуть закованным в лёд, а надеть серые одежды, наполнить рот, глаза и уши серым гноем, жить. Люди похожи на марионеток: ниточки от немощных членов тянутся к крестам, что и зовутся – душою. Наши с Верой ниточки спутались, но гигантская рука отпустила её крест, и он обвис, прижав меня к безвольной кукле, бывшей любовью.
Я не прошу твоей жалости. Я хочу только объясниться в своём угасании, ощупать его, оправдать. Люди не выбирают силы или слабости, всё идёт само собой. Наверное, пламень – живое существо, он присутствует с рождения в каждом, но если ему скучно – ничто не помешает пламени уйти.