Этюд №4. «Дар».
Вчетверо кратко.
Вне посвящения.
I
Люди шли со скованными лицами, нестройной, рыхлой колонной. С серого неба падала морось, стучащая иногда по листьям берёз, текущая по мрачным лицам. Колея скользкая, глинистая, и солдатам сложно, злобно топтать её сапогами. Движение одинаковых промокших шинелей, безуспешно обвёрнутых ради теплоты человека, не прекращается ни на секунду, монотонное и молчаливое. Косой взгляд, прямой взгляд – не у этих солдат: взгляд – в землю, для продления каждым его склизкого шествия.
Один солдат был с очень острыми скулами; ненароком поскользнувшись на колее, рукой он схватил за одежду проходящего мимо; тот без слов и размаха оставил его падать вниз прикладом своего оружия. Роняя кровь с разбитых губ, тянулся солдат с земли, чтобы встать, но тишина вокруг: в людях повисло презрение к его существу, и люди шли мимо, не глядя на его осунувшееся скуластое лицо, на его синеватые губы, бледные щёки, тёмные впалые глазницы. Безразличие есть, когда каждый одинок.
В воздухе висел неоспоримый зуд комаров. Грязный солдат тяжко поднялся с колен, с силой чувства ощупал своё лицо руками и пошёл дальше, чтобы жить.
II
К вечеру дождь перестал, и засветило с неба косо красноватое солнце. Дойдя до лесной опушки, солдаты принялись устраивать свежие костры и дряхлые палатки рядом с сохлыми, верно поваленными бурей деревьями. С редкими криками, шедшими из горла, рубились топорами ветви хрустящих крон, и скоро увлечённо занялось собою первое пламя теплоты. Усталые люди с колким свойством очей устраивались на брёвнах и грелись, сохли у своих огней; стал разноситься запах пищи: готовилась скорая каша для оживления тел.
В сумерках каждый костёр с обступившими его людьми обратился словно в отдельный округлый мир света, со своей причиной и своим законом. К каждому миру выходил из окружающего солдат за своей пищей, но каждый раз другие молча забирали у него пропитание, и всем казалось, что это можно. Только у последнего костра скуластый человек с глубокими ямами глаз получил свою миску жидкой каши – из рук маленького, желтоватого солдата с лицом, покрытым пятнами.
Тогда солдат словно засмеялся голосом и занял себя едой, раскрывая покрытый красной коркой рот навстречу мигу сытости. По щекам его бежали слёзы, но он ушёл почти в самую тень, и никто не увидел его плача.
III
Ото сна солдат с вострым ликом отправился в глубину мира лесного: он не мог. Редкие капли по памяти падали вниз с листьев берёз и тополей, делая воздух мокрым и свежим. Закидывая голову, видел солдат меж крон куски тёмного серого неба; тогда казалось, что тень есть тяжёлое свойство земли.
Идя меж стволов по невидной траве, он спотыкался о столбы шороха, и мир весь желтел от его страха; шорох оказывался кустом или молодым деревцем на ветру, и солдат словно успокаивался, но так и не переставал биться дрожью усталости. В голове его плутали фразы и лгали, становясь красивыми. Солдату было очень страшно; он сказал себе слово, но испугался осознанного звука и замолкнул.
Неожиданное движение природы споткнулось человеком, поднявшим рябое жёлтое лицо навстречу, но солдат испугался чужого брожения и того, чтобы не быть теперь хоть миг одиноким, и отвернулся, уйдя. Признав свою сонливость, солдат наконец вернулся к общему лагерю, но лёг отдельно от палаток, прижавшись к тёплому телу павшего дерева и укрывшись своей шинелью. Небо розовело, синело и белело вдалеке, и солдат наблюдал его утро, пока не утомил себя окончательно и не уснул, сам того не заметив.
IV
Честен только тот бой, в котором враг смотрит врагу в глаза. Но спали у костров часовые, и слышался храп из командирской палатки. Сквозь запертые веки видел спящий солдат, как чёрная точка поползла по светлеющему небу: снаряд. Рухнула злоба наземь, смешав с землёю и щепой копчёное человеческое мясо; и только тогда лагерь засуетился криками возбуждёнными и страшными. Снаряды шли один за другим и шквалом покрывали лагерь, разрывами сея в людях бессознательность пространства.
Солдат лежал один, шевеля от непонимания и скрытой надежды своими мятыми культями, и текли из его глубоких глаз сухие слёзы. Не было живой заботы о его ранении и о его душе, и потому решил солдат приблизиться к смерти, чтобы говорить с ней.
– Кто ты? – спросила Смерть солдата.
– Я – Поэт.
Напряжённо, чуть дыша.
– Для снаряда нет поэта, для снаряда ты – солдат.
Облегчённо, безнадежно, перестал дышать…