– Что ты знаешь о смерти?
Он хотел сказать: смерть – это бесстрашие, это свет в одинокую ночь; но сказал иначе.
Теперь они шли вместе, послушник гносеологической семинарии Егор и раба Господня послушница Анна. Егор досадовал на свою молчаливость; ему всегда казалось, что говор с ней не будет умолкать; насупившись от досады, он широким шагом направлялся к цели. Подушка из прошлогодней хвои делала их шаги мягкими, серое небо пряталось за кронами сосен.
Скрипели старые деревья, гнулись под свинцовыми облаками, играли страшными тенями меж своих стволов, и так это всё пригляделось, что Егор не заметил, когда за ними стал следовать враг. Чёрным туманом стелился он по земле, приближаясь, готовясь к коварному удару.
– А-а-а! – пронзительно закричала Анна. Егор судорожно выдернул из-за пояса короткий кинжал и запрокинул голову, пригнувшись. Не сверху, а снизу враг бросился на него, ударил в плечо острым, разодрав мясо и повалив Егора. Он нелепо отмахнулся, перевернулся на спину, но никого рядом уже не было, только следы чужой чёрной крови на земле и рядом – капли красной.
– Ты ранен! Егор, Егорушка, что с тобой! – причитала Анна, падая рядом с ним на колени, доставая из котомки платочек и прижимая к его плечу. Егор не чувствовал плечо, он чувствовал холод; всматривался в нависшее над ним лицо, и по краям взгляда видел постный фиолетовый сумрак. В нём смешалось настоящее и прошлое, и Егор узрел, как наяву, Анну в окружении других послушниц, себя, стоящего у дверей и смотрящего на неё.
Группе Анны давали практические задания. Вычислить количество бесов на конце английской булавки по алгоритму св. Иеронима. Составить программу, славящую Господа и очерняющую дьявола, воспользовавшись методом св. Августина и процессом св. Франциска. Егора тошнило от молчания, он не мог говорить с этим холодным комом в горле. Он смотрел на Анну блестящими серыми глазами, думал ничто и был нем даже в душе своей. Она читала молитву, оборачивалась вокруг плеча с закрытым носом, решала задачи, а он любовался ею, забыв о ней. Егор составлял себя из её грации, из ловких жестов, из любопытства.
Анна подошла к нему. Она спросила:
– Егор, что с тобой?
А он ответил:
– Что ты знаешь о смерти?
И ухмыльнулся: её лицо было так же близко к нему, так же плавно выступало из тошнотворного мрака, как и теперь, когда он от страха и боли терял сознание.
Прошло, казалось, всего несколько мгновений прежде, чем Егор очнулся; но уже стояли сумерки. Анна ждала его, сделав всё, что было в её силах. Она перевязала ему рану – более страшную на вид, нежели в действительности, конечно, если нет заражения. Подала воды и хлеба, что взяли они в дорогу. Анна была напугана, это льстило Егору; он чувствовал слабость и удовлетворение. Оставаться было опасно, и потому, собравшись с силами, они отправились дальше.
Егор опирался на посох здоровой рукой, отдав Анне свой вещевой мешок. Теперь они шли рядом, а не вслед. Анна вспоминала имена целебных трав, надеясь найти их или просто заполняя пространство своими словами. Егор был задумчив и не замечал её.
– Ты знаешь, что я люблю тебя? – пресёк он размышления Анны вопросом, который казался ему риторическим.
Анна коротко, тихо засмеялась, не то от смущения, не то от неловкости.
– Ты тоже мне очень дорог.
«Общие слова», – подумал про себя Егор, и другим голосом добавил: «Ложь».
Несуществование казалось Егору следствием чистой логики. Он много думал о критериях существования, сидя голый на полу своей кельи, покрываясь мурашками от холода, вырабатывая безразличие к наличию собственного тела. Существующий – востребован и счастлив. Невостребованный отсутствует, его бытие представляет только теоретический интерес.
Ночью, вдыхая чистый воздух из оконца, в которое невозможно было пролезть, Егор думал, что его нет, и представлял себе своих приятелей, учителей, знакомых – без себя. Ему казалось тайно-упоительным, если его не станет, но о нём будут помнить. Так он тешил своё тщеславие, не шевеля и пальцем.
Ответ Анны глубоко задел Егора, показался ему унизительным. Он зло сжал челюсти и ускорил шаг.
Уже в темноте они вышли на небольшую поляну, пересечённую ручейком. На поляне была полуземлянка. Решили попроситься переночевать, кто бы там ни был, а если не пустят, то здесь же разводить костёр.
Открыл старец, сед как снег, очень удивился их приходу и жестом пригласил внутрь. В жилище был стол и скамья. На столе глиняное блюдце, горшочек и кружка. Больше ничего не было. Анна достала из котомки хлеб и вяленое мясо, положила на стол, предложила сходить за водой. Старец кивнул, подталкивая Егора к скамье, снимая с его руки повязку.
– Я живу здесь уже сорок лет, – рассказывал старец немного позже. Голос у него был глухой, язык путался среди редких зубов от непривычки к речи. – Познание истины в уединённом созерцании ведётся лишь. Простецы, подлецы – вот мир! Упаси Господь от мира, дай аскезу.
Егор и Анна сонно клевали носом, сидя на скамье, но боялись обидеть хозяина и старались изобразить интерес – или хотя бы подавить смачные зевки. Впрочем, у старца в одном глазу была катаракта, а вторым он, кажется, ничего не хотел видеть. Старец замечал только наличие гостей.
– Миряне приходят во храмы всех богов, чтобы общею силою к Одному приблизиться. И делится их близость на их количество, их Откровение – на их убогость. Нет правды в церквах, когда половину молящихся бес попутал, а вторая сама вступила в сговор с лукавым! Ты! – он указал на Егора пальцем, – ты, открывший уши чертям и женщинам, не мечтаешь ли познать Господа? День за днём, год за годом, прежде чем первые птицы разинут клюв, я пою Ему славу. Питаясь тем, что подаёт мне Господь, лишённый алчности, вне тесноты стен Божьего храма, в вечных стенах свободы возношу Ему молитву. То, что я познал на опыте, ты, пришлец из мирян, не узнаешь никогда.
Старец говорил сипло, речь давалась ему с трудом. Он отучился собирать мысли в слова, не делая записей, не имея собеседников. Устав, он лёг на пол, повернулся спиной к гостям и заснул. Егор с Анной улеглись тоже. Егор на полу, между скамьёй и старцем, Анна – на скамье. Им снились сны.
Егор видел, что он – чёрный паук среди людей. Он ходит по семинарии, касается послушников липкой лапкой – одной из восьми. Послушник превращается в маленького человечка и прицепляется к лапке, как на верёвочке. Егор ходит по пустой семинарии, в которой нет ни единой живой души, ходит по стенам и потолку, плетёт паутину в сводах церкви, и при каждом его движении, болтая руками и ногами, безмолвно возмущаются подвешенные человечки.
Анне снилось, что она, юная и красивая, живёт вместо старца одна. Всё в доме нарядно, расшитые красным занавески, сверкающий самовар. Анна сидит на скамье и улыбается, что человек живёт вечно. Из её груди рвутся белые голуби, порхают под потолком. Когда голубей становится много, чтобы им не было тесно, потолок уходит всё выше, превращается в купол. Она оказывается в церкви семинарии и перестаёт различать себя и свет, текущий из окон.
Егор проснулся рано утром, вскоре после рассвета, и не чувствовал ни малейшего недомогания от раны. Старца в доме уже не было. Егор разбудил Анну, они быстро собрались и вышли. Когда они уже пересекли поляну и деревья стали окружать их, из-за спины послышался крик старца.
– Постойте! Ведь я ничему не научил вас! – голос его звучал неуверенно, но чисто.
– К бесам мирским идёте, прокляты будете, Богом прокляты! – блеял он со страхом.
– Вы бредёте в болото, упыри гуляют по лесу, вернитесь, я объясню вам дорогу! – молил старец.
– Зачем я жил? – были последние слова, что расслышали путники.
Скоро Егор с Анной действительно приблизились к границе болот. Болото было водянистое, с лягушками, камышом, кочками, доброй травой вдоль топкого берега; а сосны закончились, отдав светлые места берёзам. На небе не было ни облачка. На ходу Анна тихонько пела.
Враг снова не был замечен в срок, но не удалось и напасть так внезапно. Как чёрное пугало в развевающейся на ветру ветоши, оказался враг перед глазами Егора. Послушник достал клинок, встал крепко на ноги, закрывая спиной Анну; его бледные щёки заалели, глаза стали чёрными зрачками. Враг двигался стремительно, не скрываясь. Егор понял, что это женщина, и уронил кинжал. Не слыша крика Анны, он сдался и умер.